СМОТРИТЕ ТУТ У НАС!

Грелка: после Белки и Стрелки послали меня.

Таперича, когда этого надоедалу сплавили...

Про евреев и других

 

Максим Стишов


На войне как на войне
О том, что у отца была первая семья, которую убили немцы, Шахрай (68) узнал в период юношеского бунта, и все сразу встало на свои места: так значит, вот кого он любил по-настоящему, этот чужой, холодный человек с вечно отсутствующим взглядом, – ТУ жену и ТОГО сына! А они с матерью – всего лишь компромисс. Бунт прошёл, но недоверие к отцу осталось. Между ними словно выросла невидимая стена. Потом Шахрай стал военным переводчиком, был ранен в Афганистане, в 90-м эмигрировал и с отцом почти не общался. 
Отношения с собственным сыном тоже не складывались, а после развода и вовсе сошли на нет. 
Когда отец умер, Шахрай был в Новой Зеландии и на похороны не успел. Да и не очень стремился. О предсмертном откровении отца Шахраю рассказала мать: оказывается, первую семью отец не любил, женился вынужденно, "по залету", как сказали бы сейчас, и, узнав об их гибели, испытал подлое чувство освобождения, которым казнился всю жизнь. Отец очень страдал и от того, что разошёлся с Шахраем, и винил в этом войну, откуда вернулся эмоциональным инвалидом. 
Шахрай был раздавлен: многолетние чувства затаенной обиды и собственной правоты сменились угрызениями совести и отчаянием от осознания того, что ничего невозможно изменить. По собственному мелкодушию он безжалостно списал отца со счётов, приговорил к смерти при жизни, даже не предоставив права на последнее слово.
Шахрай очень хотел наладить отношения с сыном, но не знал, как подступиться. В глубине души он надеялся, что сын сам сделает первый шаг, но этого не случилось. 
Незадолго до смерти, уже совсем больной, Шахрай призвал сына к себе и рассказал все. А потом попросил прощения. 
Сын (41) выслушал со своим обычным каменным лицом и молча уехал. 
Облегчив душу, Шахрай забылся в объятиях морфия. А сын, этот железный человек, ходивший и посылавший на смерть боевой офицер, рыдал как ребёнок, уткнувшись в руль на обочине шоссе, что поднималось в Иерусалим.


Счастье 
Топчик (54) был так счастлив, наконец, что все чаще вздыхал и жаловался на жизнь: боялся сглаза.


Не хлебом единым 
Когда Митя (тогда 42) объявил, что отныне они станут православной семьей, Ира (42) в знак протеста уехала к маме, а потом, конечно, сдалась. Ну, не разводиться же из-за такой ерунды после 17 лет вполне пристойного брака? Крещены были, разумеется, и дети. Митя требовал строгого соблюдения постов, запретил Ире и дочери носить брюки, крестил еду, а по воскресеньям вся семья отправлялась в модную церковь, где настоятельствовал бывший кинорежиссёр. И вот, когда Ира уже потихоньку смирилась со своей участью и даже обзавелась парой православных приятельниц, Митя категорично заявил, что все это было ошибкой! 
Они евреи и должны исповедовать иудаизм! 
На этот раз Ира провела у мамы почти месяц, а когда вернулась, Митя с сыном (14) уже сделали обрезание и откошеровали кухню. Митя требовал, чтобы его называли исключительно Иехескелем – такое имя он получил при обрезании, – надевал по утрам тфилин и молился под руководством бывшего преподавателя марксизма-ленинизма из Донецка. 
Дочка старых коммунистов, свекровь и с православием-то мирилась с трудом, а тут рассорилась с новоиспеченным Иехескелем вдрызг,  с большевистской прямотой заявив, что «у неё нет больше сына!» 
Дочь (23) осталась верна христианству  и переехала к бойфренду-азербайджанцу. 
Ира старается относится философски: «Чем бы дитё не тешилось, – говорит она подругам. – Главное, чтоб в ислам не подался. А длинные юбки мне даже идут.  У меня все равно ноги некрасивые»

Попов, сирень

Рис. Андрея Попова

Комментарии


Рейтинг@Mail.ru